 |
 |
|
 |
|
|
|
АЙРЕКС / Пресс-центр / Публикации / Электронный журнал «Полемика» / Выпуск 15 / Устойчивое развитие сквозь призму русского идеализма
Устойчивое развитие сквозь призму русского идеализмаЛ. В. Шабад ВведениеСогласно взглядам немецкого социолога Макса Вебера, развитие западноевропейского общества определяется тенденцией к рационализации всех сфер общественной жизни: экономики, политики, культуры. Этот процесс он называет "расколдованием" мира. "Расколдование" означает освобождение от магического восприятия и постепенное вытеснение индивидуального поведения (социального действия, по Веберу), основанного на привычке, эмоциях или ценностях, "целерациональным действием", когда от внешнего мира заранее ожидают определенного поведения, а критерием рациональности каждого действия является его успех. Наука и разум вообще при этом выступают как инструмент, определяющий структуру мира и адекватность действия. Хотя рационализация культуры происходит независимо в различных областях, ключевым моментом для Вебера является рационализация религии, т.е. ее освобождение от магических обрядов. Наука, которая приходит им на смену, определяя взаимоотношения человека с окружающим миром, первоначально имела религиозный смысл, который впоследствии потеряла. Вектор исторического развития, по мысли Вебера, направлен от традиционного общества, в котором преобладает магическое восприятие мира, к современному, в котором мир воспринимают рационально. Вебер считал, что в иудео-христианской "картине мира" человек понимается как "орудие Бога". Отношение к миру, свойственное этому религиозному типу, он определял как овладение миром: можно сказать, что, единый Бог, в отличие от языческих богов, стал союзником человека в его преобразовательной деятельности. Однако "парадокс рационализации" (выражение В.Шлюхтера) западного христианства, проявившийся в ходе Реформации, заключался в осознании абсолютного разрыва между миром и Богом. Интересно было бы рассмотреть в общем контексте рационализации и историю экологической мысли. Неприятие "искусственного" и страх перед вторжением в область "естественного" имеет, без сомнения, эмоциональную основу, не сводимую к рациональным аргументам. В основе этого чувства лежит благоговение перед природой как источником всякой жизни, ощущение ее совершенства и первичности по сравнению с человеком, чьи знания всегда поверхностны и недостаточны (природа знает лучше). Эта традиция ведет свое происхождение от первобытного анимизма, обожествлявшего таинственные силы природы и научившего наших предков бояться и уважать могущество неведомого создателя и разрушителя жизни (маны). Впоследствии анимизм был трансформирован христианством и другими мировыми религиями в преклонение перед единым Создателем; но и в средневековье нетронутая природа могла быть для христианина нетленным творением Бога, которого не коснулось проклятие первородного греха, или, напротив, последним прибежищем языческих духов, - волшебных эльфов и фей. Именно такие переживания, по-видимому, лежат в основе экологического алармизма, истоки которого можно найти в европейской культуре задолго до возникновения экологической науки. Наиболее древний, дохристианский мотив тревоги за последствия человеческой деятельности связан с местью каверзной Природы, которую человек может искалечить, озлобить, но не подчинить. Наилучшим образом он воплощен в мифе о Прометее, - человеке, бросившем вызов богам. Тот же мотив звучит в иудео-христианском мифе о грехопадении. Темные силы природы, неподвластные всемогущим чарам волшебника Просперо, олицетворены в образе дикаря Калибана из пьесы Шекспира "Буря" (1623). Герой романа М. Шелли "Франкенштейн" (1818) не справляется с ролью создателя и разрушителя жизни, которая по праву принадлежит Богу, и бросает творение своих рук на произвол судьбы, толкая его на зловещие преступления. В более позднем варианте сюжета о гомункулусе (напр. <Терминатор>, <Последняя фантазия> и другие подобные фильмы) над пафосом ответственности перед сотворенным /женская версия/ преобладает пафос борьбы живого с мертвым /мужская версия/. Другой мотив европейского алармизма, - опасение за человеческую душу, которую иссушает разум: знание удаляет человека от первоначального рая, "расколдовывая" мир. Он воплощен в мифе о докторе Фаусте. Народная легенда о докторе Фаусте, - маге и чернокнижнике, получившем знание и власть над природой ценой утраченной души, звучит в европейской литературе сквозным мотивом, вдохновившим столь значительные произведения, как "Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста" К. Марло (1589) и "Фауст" Гете (1831). Шпенглер определяет душу западной культуры как "фаустовскую", подчеркивая ключевое значение этого образа в европейской культурной традиции. Трудно сказать, насколько эти эмоции вообще поддаются рационализации. Западная экологическая мысль нового и новейшего времени двойственна: это и желание повысить эффективность использования природных ресурсов, и одновременно бунт против экономического рационализма. Тем не менее, в конце ХХ - начале XXI в., не в последнюю очередь под влиянием впечатляющего краха коммунистических утопий, mainstream экологической мысли явно стремился к большей рациональности, сместившись от поисков альтернативного стиля жизни в сторону экономики природных ресурсов (экологической экономики) и <устойчивого развития>, понимаемого в контексте макроэкономики и экономического регулирования. Термин sustainable development (устойчивое развитие) - результат политического компромисса не только между развитыми и развивающимися странами, но и между "экологами" и "экономистами". Современное экологическое движение появилось на Западе в начале 70-х гг. XX в., оно во многом было продуктом молодежной культурной революции, направленной в том числе против избыточного потребления. На первом этапе (1970-1980-е гг.) люди, знающие проблему, считали, что экономический рост и охрана природы - две несовместимые цели. В конце 1980-х, когда критика капитализма и <мертвенно-белой> цивилизации зашла в тупик, спор "экономистов" и "экологов" привел к возникновению экологической экономики - науки, которую придумали "экологи", чтобы обсуждать с "экономистами" проблемы охраны природы на их языке и иметь бизнес потенциальным союзником, а не явным противником. Теория "устойчивого развития", как ее читают в американских университетах, создана на основе экологической экономики, - часто это попросту то же самое. В наше время методы экологической экономики применяют в основном для разработки и оценки эффективности некоммерческих проектов. Дальняя цель этой науки - способствовать изменению системы учета прибыли и затрат таким образом, чтобы выгодный бизнес был одновременно "устойчивым", или "экологически эффективным", т.е. не уменьшал бы суммы услуг, которые мы сейчас получаем от природных экосистем бесплатно. Мысль о том, что за услуги экосистем (например за чистый воздух, воду, красивые виды) в идеале необходимо платить их полную стоимость, не так-то просто принять даже экономистам. Столь рациональный подход особенно труден для восприятия в обществах, хотя бы отчасти сохранивших традиционный тип организации, где степень рационализации культуры невысока. В нашей статье мы хотели бы продемонстрировать особенности восприятия некоторых теорий, связанных с отношением к природе, в нашей стране. Рациональные принципы "устойчивого развития"Суть соглашения об устойчивом развитии, достигнутого в 1992 г. в Рио де Жанейро, заключается в том, что будущие поколения людей не должны жить хуже, чем предыдущие. В знаменитую формулу Иеремии Бентама: <Цель всякого законодательства - наибольшее счастье для наибольшего числа людей> вводится фактор времени. Бентам был основоположником английского утилитаризма и считал количество счастья, вычитая сумму боли из суммы удовольствия. В западной экономической мысли решением задачи Бентама является экономическая эффективность: если экономика эффективна, достигается наибольшее счастье для наибольшего числа. В связи с экологическими проблемами, его задача усовершенствована следующим образом: "наибольшее счастье для наибольшего числа людей, в течение как можно более долгого времени". Решением этой задачи является экономика, которая одновременно эффективна и устойчива. Для решения вопроса о соотношении эффективности и устойчивости вводятся понятия искусственного и естественного капитала. Искусственный капитал - это здания, оборудование и прочие вещи, созданные самим человеком. Природные ресурсы и экосистемы, поддерживающие человеческую жизнь, считаются естественным капиталом. В процессе экономического развития человек превращает естественный капитал в искусственный. Обратный процесс тоже возможен, но занимает гораздо больше времени. Эффективность. Использование ресурсов считается экономически эффективным, если оно обеспечивает наибольшую чистую прибыль. Эта прибыль всегда может быть распределена между членами общества таким образом, чтобы компенсировать потери "проигравших". Так достигается цель, поставленная Бентамом. Фактор времени усложняет модель эффективного использования ресурсов, поскольку размер чистой прибыли в разные периоды времени зависит от процентной ставки. Чем выше процентная ставка, тем выгоднее использовать все ресурсы "сейчас". Равномерное распределение ресурсов среди настоящих и будущих поколений эффективно только в том случае, когда ставка равна 0. В реальности будущим поколениям достанется меньше ресурсов, но прибыль в виде искусственного капитала может компенсировать их недостаток. Устойчивость. Использование ресурсов считается устойчивым, если оно не влечет за собой неравенства в благосостоянии между разными поколениями. Эффективное использование ресурсов не обязательно является устойчивым, но дает будущим поколениям больше шансов на компенсацию "потерь". Поэтому, если искусственный капитал может хотя бы частично восполнять потерю естественного, развитие может быть одновременно и эффективным, и устойчивым. Поскольку будущие поколения не могут рассказать, что именно они понимают под "благосостоянием", устойчивость может определяться по-разному: как не убывание совокупного капитала; как не убывание ценности естественного капитала; и как физическое не убывание некоторых жизненно-важных ресурсов. Ключевым становится вопрос о взаимозаменяемости естественного и искусственного капитала. Если естественный и искусственный капитал хотя бы отчасти взаимозаменяемы, эффективная экономика устойчива. Но, как известно, условием эффективного использования ресурсов являются четко определенные права собственности. Права собственности четко определены, если они универсальны: все ресурсы имеют определенных владельцев, и за пользование ими необходимо платить. На практике права собственности далеко не всегда четко определены. Например, есть ресурсы, которые, пока нет мирового государства, по своей природе не могут являться ничьей собственностью (атмосфера, океаны, климат). Ситуация, когда благосостояние фирмы или домохозяйства зависит не только от их собственной деятельности, но и от деятельности другого агента рынка, называется экстерналией. Задача мудрого экологического законодательства и государственного регулирования заключается в том, чтобы по возможности компенсировать экстерналии. Вот вкратце рациональная теория устойчивого развития, которая в том или ином виде изложена в любом учебнике по экономике природных ресурсов. В широком историческом контексте следовало бы добавить: Она верна только для индустриальных обществ, ориентированных на экономический рост. Экономика традиционных обществ устойчива при коллективном пользовании ресурсами, когда права собственности не определены. По мнению исследователей, продолжающих традиции социологии Вебера (Шачин, 2002), российское общество на протяжении последних столетий сохраняло общинные черты, так и не став полностью <современным> и лишь меняя формы общинной организации. Социологи считают, что оно отличается от <настоящего> традиционного общества, устроенного по корпоративному принципу, но современным индустриальным обществом, хотя бы и деформированным господством государства и бюрократии, его тоже трудно назвать. Источником экологических проблем современной России обычно считают экономическую неэффективность планового хозяйства. Модернизация, по идее, должна сделать экономику более эффективной и привести Россию к природоохранным стандартам развитых стран. Но модернизация и вестернизация - не обязательно одно и то же. Как показывает история, российское общество не против индивидуальной свободы, но не хочет окончательно потерять и патриархальной гармонии человеческих отношений, которые в какой-то степени распространяются и на природу. Это одна из причин, почему российские экологи отвергают <устойчивое развитие> или стараются снабдить его самобытной упаковкой. Например, академик Н.Н. Моисеев, один из пионеров компьютерного моделирования глобальных процессов, эколог и общественный деятель, отверг устойчивое развитие как <одно из опаснейших заблуждений современности> (Зеленый Мир, 1997). Концепция <устойчивого развития>, - считает он, - породила иллюзии, <в известной степени успокоившие общественное мнение>. Усилия государств и общественных движений были, таким образом, <переведены в рамки чисто практических, локальных мероприятий:, не способных качественно изменить планетарную экологическую обстановку> (там же). С. Забелин (Забелин, 1999), одна из наиболее ярких личностей российского экологического движения, тоже скептически относится к этой концепции. Оба верят в экологический апокалипсис, потому что им, как и многим, не нравится современное общество: индивидуалистическое, атомизированное, излишне рациональное, рассматривающее природу как ресурс. Мы жили не ради отдельного домика с газончиком и счета в банке, как в <американской мечте, - пишет Моисеев. - Наша работа была нужна нашей родине. Это было великое счастье: Идеи ноосферы родились именно у нас. Видимо, нашей цивилизации будет легче войти в эпоху ноосферогенеза, нежели Западу>. (Моисеев, 1995). Такую позицию было бы легко дисквалифицировать как ответ интеллектуала из традиционного общества на вызов индустриального и прогрессивного Запада, если бы за ней не было десятилетия послеперестроечной разрухи и более чем 200-летней традиции русского идеализма. Суть его позиции состоит в том, что Россия ближе стоит к первобытному единству общества и природы, и, если возникнет такая необходимость, ей будет легче в него вернуться. Сфера разумаЧерез два года после Саммита Земли в Рио 1992 г. Президент РФ подписал указ <О государственной стратегии РФ по охране окружающей среды и устойчивому развитию>, в котором правительству предлагалось разработать концепцию перехода РФ к устойчивому развитию. Первоначально в качестве ответственных за его разработку упоминались Минэкологии, Федеральная служба лесного хозяйства, Министерство природных ресурсов, Росгидромет и Роскартография. Однако со временем генеральным разработчиком концепции было назначено Минэкономики, а роль ресурсных и природоохранных ведомств постепенно сошла на нет. При подготовке документа было предложено две разных идеи: экологизация хозяйственной деятельности (т.н. <ресурсный> подход) и сохранение биосферы и локальных экосистем (фундаментальный <биосферный> подход). В результате оба подхода совместили, представив их в виде последовательных этапов <перехода к ноосфере>, принятых за основу при разработке окончательного варианта, подписанного Президентом 1 апреля 1996 г. В итоговом документе сказано: <Движение человечества к устойчивому развитию в конечном счете приведет к формированию предсказанной В.И. Вернадским сферы разума (ноосферы), когда мерилом национального и индивидуального богатства станут духовные ценности и знания Человека, живущего в гармонии с окружающей средой>. Как видно, специфика российской концепции <устойчивого развития> состоит в <ноосферной ориентации>, которая подчеркивает национальную самобытность и роль достижений отечественной науки и сочетается с <биосферным подходом>. Академик В.И. Вернадский, выдающийся философ и геохимик, определял ноосферу как новое геологическое состояние биосферы, переработанной трудом и сознанием человека. Неизбежность перехода биосферы в ноосферу Вернадский связывает с осознанием единства человечества, с развитием транспорта и коммуникаций, с возникновением всепланетной научной мысли - то есть, говоря современным языком, с процессом глобализации. Кроме того, он пишет о возросшей независимости человечества от условий окружающей среды и распространении идей о возможности всеобщего благосостояния, а также считает неизбежным государственное объединение всех людей планеты. В советский период исследователи и поклонники творчества Вернадского старались провести мысль о том, что ноосфера, по существу, синоним коммунизма: <социализм . . . создает объективные возможности для . . . перехода к коммунизму и вступления в ноосферу> (Козиков, 1968). Сам Вернадский как будто был не против таких параллелей: <Я мало знаю Маркса, - писал он своему ученику Б.Л. Личкову, - но думаю, что ноосфера всецело будет созвучна его основным выводам> (по Яншину, 1988). Вряд ли в 1940 г. это было данью чему-то большему, чем Zeitgeist. В дальнейшем учение Вернадского о ноосфере часто понимают как призыв к регулированию природных процессов и управлению развитием, отождествляя его с официальной позитивистской доктриной, принятой в СССР. Действительно, в конце жизни Вернадский писал о Советской России: <Мы видим здесь начало перехода к государственному строю сознательного воплощения ноосферы> (Вернадский, 1988), однако никаких более серьезных подтверждений этой концепции его творчество, насколько нам известно, не содержит. Тем не менее, многие комментаторы Вернадского (напр. Ф.Т. Яншина,1996) делают из его работ вывод о том, что <способ развития человечества должен смениться со стихийного на сознательно управляемый в целях достижения гармонии как в отношениях между людьми, так и в их отношении к природной среде>. Поэтому в конце 90-х в глазах академиков-консультантов <Устойчивое развитие> становится синонимом <управляемого развития>: <В идеально организованном обществе изменения, т.е. смена форм социотехнической организации процессов его жизнедеятельности, обеспечивающая постоянный рост качества жизни, должны быть управляемыми. : Будем надеяться, что с ХХI в. в России начнется период формирования такой организации общества, которая обеспечит управление прогрессивными изменениями и переход к ноосферному обществу, т.е. к обществу с устойчивым сбалансированным развитием> (Россия: стратегия развития . . ., 1997). На практике концепция <управляемого развития> подразумевает, конечно, оппозицию капитализму laissezfaire и критику ельцинского правления, уделявшего недостаточно внимания вопросам социальной справедливости и регулированию рынка. Очень важно, что <сфера разума> часто толкуется постсоветскими комментаторами расширительно, т.е. не просто как <царство разума>, но и как духовная сфера, <царство духовности>. Не вдаваясь в обсуждение вопроса о том, насколько осмыслено применение слова <духовный> вне религиозного контекста, отметим лишь, что при таком подходе ноосфера является чем-то вроде идеального общества будущего, в котором действие законов материальной необходимости будет сведено до минимума. В этой интерпретации приверженность идеалам Просвещения сочетается с христианским неприятием мира. Биосферный подход, в сущности, противоположен ноосферному. В соответствии с ним ноосфера, в лучшем случае, является составляющей биосферы, подчиненной ее законам. Человек, согласно этой концепции, - один из биологических видов, который ради собственной пользы и безопасности должен воспользоваться своим разумом так, чтобы не нарушать природного равновесия. Биосферный подход, который в 90-е гг. прошлого века наиболее последовательно отстаивала группа авторов во главе с бывшим председателем Госкомэкологии В.И. Даниловым-Данильяном, основан на теории биотической регуляции окружающей среды, разработанной в 80-90-х гг. петербургским биофизиком В.Г. Горшковым. Теория Горшкова опирается на представление о несущей емкости биосферы: она устанавливает величину ее порогового возмущения, превышение которого является причиной современного глобального экологического кризиса. Защитники биосферного подхода уповают на естественнонаучную теорию как на своего рода морально-политическое руководство. По их мнению, каждый человек должен осознать свою роль в биосфере, соответствующую <тем реальным программам генома человека, согласно которым его задача заключается в выполнении определенных функций в системе обеспечения устойчивости вида Homosapiens и окружающей среды> (Экологические проблемы, 1997). В этом заключается смысл человеческой жизни. Необходимо также, <чтобы мировое сообщество выбрало модель развития, соответствующую современным представлениям о биосфере и о роли в ней человека> (там же). Иначе говоря, раз человек не управляет биосферой, значит, биосфера управляет человеком и человеческим обществом через науку, которая сообщает людям ее законы. Теория биотической регуляции позволяет сделать вывод о невозможности искусственного управления биосферой и рекомендовать меры по преодолению глобального экологического кризиса и уменьшению антропогенной нагрузки на окружающую среду, важнейшей из которых является сокращение современного народонаселения ни больше ни меньше чем в 10 раз! Поскольку <скорость прогресса на много порядков величин превосходит скорость эволюции>, развитие цивилизации необходимо <ограничить> (там же). Помимо депопуляции, ограничение развития означает экономику без экономического роста, остановку научно-технического прогресса (его скорость сравняется со скоростью биологической эволюции), конец предпринимательству, разделению на богатых и бедных (ведь у животных его нет), забвение понятий <освоение> и <война>. Словом, отнюдь не утопию (такое пояснение на всякий случай дается в тексте), но не менее прекрасный новый мир, где будет происходить <накопление гуманитарных знаний и культурных ценностей, развитие чистой математики и совершенствование спортивных игр> (Проблемы экологии, 1997). Книга Горшкова и Данилова-Данильяна рекомендована в качестве учебного пособия для ВУЗов. Если <ноосферная концепция> в определенном смысле следует славянофильской традиции, то <биосферная> фантазия в духе Руссо наследует идеям <западников>. Сейчас очень распространено мнение, что сказки о счастливом будущем - дымовая завеса, которая позволяет недобросовестным чиновникам продолжать бездельничать, брать взятки и использовать средства не по назначению. Вполне возможно, что в 90-е гг. так оно и было, но все же хочется думать, что упомянутые тексты написаны искренне. Людям свойственно стремиться к счастью. И еще неизвестно, что лучше: убедиться, что возможности ограничены, или думать, что они безграничны. Бедность посреди изобилия- Не верю, - говорил он, - чтобы борьба и свара были нормальным законом, под влиянием которого будто бы суждено развиваться всему живущему на земле. Верю в бескровное преуспеяние, верю в гармонию и глубоко убежден, что счастие - не праздная фантазия мечтательных умов, но рано или поздно сделается общим достоянием. М.Е. Салтыков-Щедрин. <Карась-идеалист> Из предисловия к любому современному учебнику экономики можно узнать, что экономика - это наука о распределении скудных ресурсов. Проблема ограниченности ресурсов при растущем населении - центральный сюжет рациональной экологической мысли. В нашей стране до первого прихода капитализма в 90-х гг. XIX в. и после 1917 г. такой проблемы как будто не было. Это было связано с общинным (общественным) пользованием ресурсами - в основном, с отсутствием четко определенных прав пользования землей. В русской научной мысли доминирует осознание неисчерпаемости ресурсов и безграничности возможностей. По мнению К.И. Арсеньева, одного из первых русских демографов, природные богатства России позволяют прокормить население, гораздо более многочисленное, чем во всей остальной Европе (1844). Другой русский исследователь, академик К.Ф. Герман, в своем статистическом обзоре Российской империи (1819) писал, что <Россия может прокормить 960 миллионов жителей, то есть почти столько, сколько их ныне полагают во всем мире> (Коростелев и др., 1978). При таком изобилии бедность казалась нонсенсом, явным порождением дурного общественного устройства. В аскетизме, который, иногда лицемерно, проповедовали низшим классам в перенаселенной Европе, не было необходимости. Русский просветитель XVIII в Я.П. Козельский возмущался наставлениями западных моралистов против бедности, саркастически замечая, что они очень хороши, только не для людей, а для лошадей. В <Письмах из Франции и Италии> (1858) А.И. Герцен писал, что в пожелании неимущим: <"Не женись, не имей детей, поезжай в Америку, работай 12 часов или умирай с голоду" : есть что-то неладное, тупое и оскорбительное>. Сто лет спустя в советском обществоведении велась <решительная борьба с людьми, которые, опираясь на буржуазную социологию . . . и отрицая наличие богатейших ресурсов нашей страны, делали капитулянтские выводы по вопросу о возможности развития социалистических производительных сил> (Иванов-Омский, 1950, по: Урсул, Лось, 1994). Т.Р. Мальтус, британский экономист, посетивший Россию в 1799 г., чтобы собрать материал для второго, дополненного и пересмотренного издания <Эссе о принципах народонаселения>, cчитал, что в России <часть общества может испытывать нужду посреди явного изобилия>, поскольку производству пищи в должных количествах мешают <природа управления и привычки людей> (Todes, 1989). В пятом издании <Эссе> Мальтус изображал порядок землепользования в России следующим образом: < : каждому семейству отрезывают столько земли, сколько оно может обработать, чтобы заплатить оброк. Личная выгода крестьянина очевидно состоит в том, чтобы не улучшать в значительной степени выпавший на его долю участок, и не показывать виду, что он получает более, чем сколько ему необходимо для внесения оброка и для содержания семьи; в противном случае, при следующем переделе, участок его разобьется на два семейства, и он потеряет половину.> (Мальтус, 1885). Теория Мальтуса, по мнению некоторых современных экономистов, неопровержимая, как силлогизм, сыграла важную роль в истории экономики, связав рост населения с производством средств существования. Но в России, где дефицит ресурсов не был лимитирующим фактором демографического роста, взгляды Мальтуса казались курьезом. Журнал <Сын отечества> впервые ознакомил с ней своих читателей в 1818 г., т.е. через двадцать лет после выхода в свет Первого эссе. Первый полный перевод Мальтуса на русский язык появился лишь в 1868 г., и то в связи с интересом, вызванным теорией Дарвина, а в советское время его не издавали ни разу. Критика работы Мальтуса дает некоторое представление о взглядах русской интеллигенции середины и конца XIX в. на перспективы развития общества, отчасти в связи с проблемой пользования ресурсами. Монархисты критиковали Мальтуса за то, что он проповедовал британский индивидуализм (например, кн. В.Ф. Одоевский в <Русских ночах> (1844)). (Как известно, термин <борьба за существование> ввел в научный обиход именно Мальтус). В глазах консерваторов общинные традиции, социальная гармония между сословиями были безусловными добродетелями, которым Запад мог только позавидовать. Такие взгляды были распространены среди аристократов не только в России, но и в других континентальных странах. Многие европейские авторы, писавшие о России того времени (Август фон Гекстхаузен, 1850; Георг Брандс, 1889), отдавали должное русскому коллективизму, противопоставляя его внутренней разобщенности европейских наций (Todes, 1989). Социалисты старались показать, что теория Мальтуса ошибочна. В демократической среде того времени было принято считать, что науки служат идеям равенства и свободы, разрушая отживший феодальный строй, покоившийся на религии и традициях. Пессимистическая наука, отрицавшая возможность счастья и прогресса, не могла быть правильной. Н.Г. Чернышевский проверил расчеты Мальтуса и пришел к выводу, что <даже при 12-летних периодах удвоения (у Мальтуса период удвоения населения вдвое больше - Л.Ш.) достаточен для отвращения недочета в земледельческом продукте ход земледельческих улучшений, не столь быстрый, как был действительный ход их в последние три или четыре столетия> (Чернышевский, 1949). Оптимизм социалистов основывался на вере в гармонию природы, что само по себе говорит о том, что русские революционеры тоже не были чужды традиционных ценностей. По мнению Д.И. Писарева (1862), все формы жизни объединены <вечным круговоротом> материи, в котором успех одних способствует процветанию других: когда увеличивается население, пропорционально возрастают запасы пищи - правило, которое выполняется для людей так же, как и для всего органического мира (Todes, 1989). <Сломана дилемма: <зло проистекает или только из закона природы или из человеческих отношений>, - пишет Чернышевский. - Оно проистекает только из человеческих отношений> (1949). Примерно такого же мнения придерживался и социалист В.А. Милютин (<Мальтус и его противники>, 1847). Цель социалистов состояла в том, чтобы установить в обществе естественную гармонию. Развенчание природыЖук ел траву, жука клевала птица, Теория Ч. Дарвина, опубликованная на русском языке в 1864 г, убедительно обосновала гипотезу биологической эволюции, взяв за основу <доктрину Мальтуса, распространенную на оба царства - животных и растений> (Дарвин, 1991). Признание конкуренции между организмами в качестве движущей силы развития означало отказ от представлений о гармонии в природе. Радикальное крыло русских социалистов восприняло теорию Дарвина с энтузиазмом. С точки зрения революционных демократов, <Происхождение видов> и в еще большей степени <Происхождение человека> (1871) позволяли оспорить присутствие в природе и человеке <духовного начала>, в их представлении прочно связанного с церковью и самодержавием - опорами косного режима. В 60-х гг. XIX в. Д.И. Писарев и В.А. Зайцев, два радикальных журналиста, восхваляли борьбу за существование как орудие прогресса. Социальный дарвинизм радикалов иногда принимал гротескные формы: например, социолог Т.Д. Фаддеев считал (1917), что русский народ <под влиянием общинного строя и связанной с ним высокой рождаемости выродился в низшую расу> (Todes, 1989). Однако в обществе все-таки преобладало желание отстоять коллективизм и социальную гармонию. Авторитет науки среди народников и марксистов был столь высок, что они не могли возражать против добротной научной теории, но старались иначе расставить акценты. Чернышевский считал Дарвина <первоклассным натуралистом>, который, <нелепо сочинил свою теорию <борьбы за жизнь>, вздумавши философствовать по Мальтусу>. Н.К. Михайловский, П.Н. Ткачев, П.Л. Лавров старались отвергнуть в дарвинизме все, что было связано с мальтузианской метафорой, и подчеркнуть роль межвидовой борьбы и группового отбора. Лавров (<Социализм и борьба за существование>, журнал <Вперед>, 1873) прослеживает, как в процессе биологической эволюции значение взаимопомощи постепенно возрастало, пока с первыми признаками сознательной солидарности не возникло общество. Ученые-биологи К.Ф. Кесслер, А.Н. Бекетов, И.И. Мечников, Н.А. Северцов, К.А. Тимирязев тоже считали взаимопомощь не менее важной, чем борьба за существование (север отличается от тропиков, которые изучали британские натуралисты). Это направление мысли увенчала работа П.А. Кропоткина <Взаимная помощь как фактор эволюции> (1902). К. Маркс изо всех сил старался придать своим взглядам вид строгой научной теории. Поэтому в 1880 г. он просил у Дарвина разрешения посвятить ему английское издание <Капитала>, но получил отказ. Тем не менее, Маркс и Энгельс считали, что применение борьбы за существование к обществу - серьезный <промах Дарвина, наивно принявшего без критики учение Мальтуса> (по Коростелеву и др., 1978). В <Диалектике природы> Энгельс писал, что <Дарвин не понял, что за горькую сатиру на человечество и, особенно, на своих соотечественников он написал, показав, что свободная конкуренция и борьба за существование, восхваляемые экономистами как величайшее историческое достижение, есть нормальное состояние мира животных> (там же). Г.В. Плеханов и В.И. Ленин, будучи марксистами, приветствовали социальный прогресс, но отвергали конкуренцию в качестве его механизма. В 1870 - 1880 гг. дарвинизм подвергался суровой критике справа, со стороны некоторых религиозных мыслителей и официальных руководителей православия, таких, как обер-прокурор синода К.П. Победоносцев. Настоящий бой британской науке дали последователи славянофилов, не желавшие принимать <жизнь, где все течет, все меняется, нет никакой уверенности, никакой безопасности> (Поппер о консервативных западноевропейских философах, 1991). Русские <враги открытого общества> старались если не остановить развитие, то облечь его в другие формы, как и марксисты. Труд Н.Я. Данилевского <Дарвинизм: критическое исследование> (опубликован в 1885 и 1889 гг, в 1886 г. рекомендован в качестве школьного учебника) - это, по словам В.С. Соловьева, - <самый полный, самый обстоятельный и прекрасно изложенный свод всех существенных возражений, сделанных против теории Дарвина в современной науке> (Соловьев, 1883-1897). Данилевский отрицает универсальный характер науки, считая дарвинизм проявлением <британского культурно-исторического типа>. (Интересно, что в теории эпистемологической эволюции Т. Куна (1969) аналогом культурно-исторического типа в известном смысле является научная парадигма). Альтернативой дарвинизму, как порождению европейского индивидуализма и материализма, Данилевский считал гипотетическую <славянскую> науку, в которой эволюция природы рассматривалась бы исходя из принципа единства материи и духа (Vucinich, 1988). Эта и другие идеи Данилевского осуществились в XX в. в СССР: агробиология Мичурина и Лысенко (славянская наука); социалистическое содружество (всеславянский союз); противостояние двух систем (враждебные культурно-исторические типы). При этом симптоматично, что претензии Данилевского на роль <русского Дарвина> все-таки отдают пародией (чего стоит название <Экспрессия, или выражение чувств у человека и животных> (1877), - в точности как у Дарвина). Философ В.С. Соловьев выразил это впечатление следующим образом: <В <Дарвинизме> не оказалось именно того, чего я от него ожидал и имел основания ожидать: русской самостоятельной теории происхождения видов, взамен отвергаемой английской> (Соловьев, 1883-1897). К.Н. Леонтьев, другой неославянофил, считал науку злом, ибо она - источник <эвдемонизма и утилитаризма>. Чтобы сохранить сельскую общину - священную основу русского общества, он предлагал приостановить прогресс. Хотя в выбранном нами ракурсе прослеживается лишь реакция на <большие> европейские идеи, такой взгляд на вещи представляется нам оправданным, поскольку именно интерпретация этих идей, не укорененных в местных экономических реалиях и не подтвержденных систематизацией практического опыта, и была mainstream-ом русского идеализма. Тенденции развития собственной страны стали предметом рационального анализа лишь в короткий период капитализма в конце XIX - начале XX в. (П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский и др.). Но можно ли вообще логически описать устройство традиционного общества? В рациональной перспективе все, связанное с традициями, будет казаться помехами и бестолковщиной. Фатальной слабостью СССР, может быть, было то, что его жители не отдавали себе реального отчета в том, как устроена их страна. Иллюзия контроля- Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? <Платоновское желание остановить изменение в комбинации с марксистской доктриной о неизбежности изменений приводит - в результате своеобразного гегелевского синтеза - к следующему требованию: если изменение не может быть остановлено, оно должно быть, по крайней мере, <планируемо> и контролируемо государством, для чего власть государства должна быть существенно расширена>, - пишет К. Поппер, австрийский историк науки и разоблачитель своих ученых предшественников - <врагов открытого общества> (Поппер, 1991). В начале XX в. революционеры вернули русское общество к коллективизму и первобытному единству, поставив его в полную зависимость от государства. Оставалось обуздать природу, на трагическое несовершенство которой открыл глаза Дарвин. Ее хотелось усовершенствовать и заставить служить человеку. В насилии над природой уже не было ничего традиционного, кроме конечной цели ее <преобразования>: вернуть природу к состоянию первоначальной гармонии с обществом. Кощунственные фантазии с постмодернистским привкусом, в конце XX в. объединенные под общим названием <космизма>, выдали подсознательное желание человека отомстить природе за свой смертный удел, едва он почувствовал свои силы. <Космизм> подразумевает осознание человека частью космоса, - но при этом такой частью, которая решает судьбу целого. В 90-х гг XX в космистами считали в том числе некоторых христианских мыслителей: В.С. Соловьев, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, мы же имеем в виду прежде всего Н.Ф. Федорова и К.Э. Циолковского. Космологические прозрения Федорова и Циолковского были искажением традиционного христианства. Они заменили Божественное управление природой человеческим, пусть даже люди, как у Федорова (50-е гг. XIX в), <созданы быть небесными силами, взамен падших ангелов, чтобы быть Божественными орудиями в деле управления миром, в деле восстановления его в это благолепие нетленное, каким был он до падения> (по А.И. Алешину, 1996). Как пишет Алешин (1996), главный пафос русского космизма заключается в осознании чуждости новоевропейской науки и культуры. Западную науку Федоров уличает в языческом поклонении природе, в том, будто она приводит людей к верованию, что природа есть слепая сила и подчинение этой силе - наш долг. В промышленности, - считает Федоров, - человек не подчиняет себе природу, но истощает ее, тогда как настоящий удел природы - быть подчиненной сознанию. Природа, чуждая Богу, по Федорову - враг человека, и для совместной борьбы с нею людям нужны коллективизм и солидарность. <Общее дело> человечества состоит <в регуляции природы, т.е. в обращении дарового в трудовое, рожденного в созидаемое, рождающего в воссоздающее, умерщвляющего в оживляющее> (там же). Главная миссия человечества - не просто достижение бессмертия, но воскрешение уже умерших! Взгляды Циолковского на отношения человека и природы, хотя и напоминают во многом концепцию Федорова, окончательно дехристианизированы. В работе <Нирвана> (1914) он пишет, что <необходимо управлять жизнью и природой, чтобы сделать жизнь счастливой для всего чувствующего> (по Казютинскому, 1996). В отличие от Федорова он, однако, предлагает изменить и самого человека. Средством для продолжения эволюции он считает не только естественный, но и искусственный отбор, в результате которого <может быть произведено существо без страстей, но с высоким разумом> (там же). Как известно, в том же контексте Циолковский высказывал мысль (1935) об уничтожении низших форм жизни, которые высшие существа истребляют <по возможности без мучений и заменяют своей совершенной породой> (там же). Согласно его теории космических эр отношения между человеком и космосом в процессе эволюции кардинально меняются: если на начальных этапах развития космоса <Вселенная почти фатальным образом навязывала свою волю человеку, то в терминальную эру уже человечество, влившееся в структуру космического разума, подчиняет космос своей власти> (Казютинский, 1996). В космологии Циолковского космос - живой организм, он подобен <добрейшему и разумнейшему животному> (там же). Этот архаический анимизм отличает традиционную космологию от современной, в которой человек мужественно отвоевывает себе у космоса место для жизни. В XX в. пришло время воплотить проекты усовершенствования природы на практике, и первой попыткой была евгеника. Председатель Русского Евгенического общества Н.К. Кольцов, выдающийся русский генетик, в 1921 г. предупреждал, что в современном обществе естественный отбор уже не действует, и потому его надо заменить искусственным подбором - то есть роль природы должно взять на себя государство, которое при советском строе имеет для этого все возможности (Кольцов, 1921). Генетики Г. Меллер и А.С. Серебровский предлагали <начать сознательный общественный контроль не только над социальной эволюцией как таковой, но через нее, также и над биологической эволюцией>, применив методы селекции к человеку (Меллер, 1997). Но разделение людей на <сильных> и <слабых> противоречило коллективистской традиции, и генетика очень скоро стала <буржуазной лженаукой>. Борьба с генетикой в СССР в известном смысле является продолжением критики мальтузианства. Альтернативная мичуринская версия "дарвинизма", принятая в советской биологии до начала шестидесятых годов, основывалась на наследовании приобретенных признаков, а не на борьбе и отборе, и на самом деле была разновидностью ламаркизма. Разногласиям по поводу биологических механизмов наследования придавалось значение <классовой борьбы между двумя системами, двумя идеологиями> (in: Young, 1969). Самобытная <славянская наука> И.В. Мичурина, Т.Д. Лысенко и И.И. Презента - это не просто <учение о закономерностях развития живой природы>, но и <о путях управления этим развитием в интересах человека>. Его основой являлся <принцип единства организма и необходимых для его жизни условий>, (Энциклопедический словарь, 1954), то есть, по сути дела, гармония природы. Меняя условия жизни, можно <воспитать> новый организм. Советские СМИ обычно представляли техногенные изменения окружающей среды благом, а не опасностью. Великий сталинский план преобразования природы, строительство Волжского каскада, проект поворота северных рек были не только предметами серьезного научного обсуждения, но и задачами экономической политики, которые с переменным успехом претворялись в жизнь. Практической причиной этой страсти покорять природу, возможно, являлся суровый климат на большей части территории страны, а одним из следствий - освоение и заселение неблагоприятных для жизни районов на Севере и Северо-Востоке. В СССР возникли почти что миллионные - крупнейшие в мире - заполярные города (Мурманск и Норильск). Советский <технологический оптимизм> особенно наглядно проявился в разнице оценок в СССР и на Западе глобальных рисков, связанных с потеплением климата. Еще в конце 70-х гг. эта проблема, едва став достоянием общественности, сразу была воспринята как угроза - просто потому, что речь шла об искусственном воздействии на окружающую среду. В СССР, где ею в то время занимались в основном ученые-географы и чиновники Госгидромета, возможное антропогенное потепление климата приветствовали как явление, благоприятное для развития народного хозяйства. В 1989 г. журнал <Наука и жизнь> писал о том, что значительное потепление климата в ХХI в. позволит сделать более эффективным сельское хозяйство на Севере и Востоке страны, причем подъем уровня моря и опустынивание не представят серьезной опасности для экономики. Ученые, занимавшиеся этой проблемой (Ю. Израэль, М. Будыко, А. Яншин), делали вывод о положительном воздействии парникового эффекта - росте биомассы, увлажнении среднеазиатских пустынь и др. (Sokolov, 1997). Проекты <коренного преобразования> климата северных широт выдвигались в нашей стране еще в 50-60-е гг. Один из них предлагал создать прямоток теплых атлантических вод через Арктический бассейн: предполагалось, что насосы, установленные в Беринговом проливе, будут перекачивать арктические поверхностные воды в Тихий океан. Переброска северных рек в южные регионы страны была одним из элементов этого глобального плана (Урсул, Лось, 1994). Другой проект улучшения климата, обсуждавшийся в научно-популярных журналах, заключался в создании над Арктикой атомного солнца (контролируемого ядерного объекта). Проект освещения заполярья со спутника разрабатывался до самого последнего времени и не был осуществлен, по мнению СМИ, из-за недостатка средств. Эффективность, как известно, не была сильной стороной советской экономики. Основным критерием экономического успеха было количество произведенной продукции и переработанного сырья. <Преобразование природы> часто осуществлялось не из соображений экономической необходимости, а просто потому, что на это были силы. Заключение<Бороться, пренебрегать опасностью, бросаться в воду для спасения не только человека, но даже простой кошки, питаться черствым хлебом, чтобы положить конец возмущающей вас неправде, чувствовать себя заодно с теми, кто достоин любви, чувствовать себя любимым ими - все это, может быть, и жертва для какого-нибудь болезненного философа, вроде Спенсера; но для человека, полного энергии, мощи, юности, это глубокое счастье сознавать, что ты живешь> (Кропоткин, 1991). Из этого отрывка видно, что в личном плане неконструктивный идеализм связан с избыточными силами и возможностями. <Взаимную помощь как фактор эволюции> (1902) П.А. Кропоткин написал в ответ на статью Т. Гексли <Борьба за существование в человеческом обществе> (1888). Судьба этих двух натуралистов, работавших научными обозревателями английского журнала <Девятнадцатый Век>, во многом объясняет несходство их идей. Князь Кропоткин был русским аристократом, потомком Рюриковичей, выпускником Пажеского Корпуса. Наскучившую ему службу при дворе Его Величества он сменил на научную карьеру, но за участие в революционной деятельности был заключен в Петропавловскую крепость, откуда после четырехлетнего заключения ему удалось бежать в Англию. Умер Кропоткин в Советской России, где его взгляды квалифицировали как <мелкобуржуазный анархизм>. Гексли был поставлен жизнью в значительно более жесткие условия - он был из среднего класса, т.е. из тех людей, которым приходится добиваться всего самим в течение жизни. Гексли родился в семье провинциального школьного учителя, зато умер знаменитым ученым и членом Тайного совета Ее Величества. Мрачная мысль о том, что человек не должен размножаться, если не имеет средств к существованию, была основана на собственном жизненном опыте: Гексли встретил свою будущую жену в Австралии во время экспедиции, и они, насколько известно историкам, хранили друг другу верность целых семь лет, не видя друг друга, прежде чем смогли создать семью. Гексли считал, что <с помощью науки человек может надеяться усовершенствовать собственную природу и свое непосредственное социальное и физическое окружение таким образом, чтобы в недрах враждебной и неразумно устроенной вселенной создать дружественный себе и разумный мир> (по Ирвину, 1973). В современной биологии принято считать, что Дарвин преувеличил значение естественного отбора (Ирвин, 1973; Чайковский, 1997), но и взаимопомощь ученые не считают двигателем эволюции. Полдневные грезы русской интеллигенции, взыскующей Земного Града, как и осторожный пуританский оптимизм викторианского среднего класса кажутся одинаково далекими от реальных экологических проблем сегодняшнего дня. Время больших идей прошло, люди живут частными, практическими вопросами, и Россия все больше становится частью Запада. Может быть, уже пора задуматься о том, как сочетать элементы русской традиционной культуры с рациональной концепцией модернизации страны? Очевидно, что концепцию перехода РФ к устойчивому развитию скоро предстоит переписать, основываясь на ресурсном подходе, но, оглядываясь на историю вопроса, было бы ошибкой полностью отказаться от ноосферной концепции. Ее необходимо сохранить хотя бы в виде программ экологического образования, включающих историю экологической мысли, и поддержки традиционных видов хозяйствования там, где они еще сохранились. Литература:
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|||||||
|
|||||||
|
|||||||
|
